Тексты, которые не укладываются в привычные жанровые шаблоны. Литературная игра, эксперимент, неожиданный ракурс — и всегда хорошая проза.
★ Слово редакции появится позже.
Граф зевнул, глянул в открытое окно, обмакнул перо в чернила и взялся писать.
За работой Лев Николаевич всегда сосредотачивался сверх меры, шептал, щурил глаз, горбился и сжимался, что смотрелось нелепо при его дородной фигуре. Выглядело так, словно писатель хочет втиснуться в желтоватый квадрат листа, будто лист — заветное оконце в неведомый дивный мир. Толстой хорошо знал про свою особенность. Однако старая привычка, взятая ещё в нелюбимой казанской «бурсе», никак не исчезала.
Перво-наперво граф вывел большими буквами титул: «Целеполагание на день». Потом подумал немного и продолжал.
Тут Лев Николаевич нахмурился, выпростал из увесистого кулака палец и зачем-то погрозил своему отражению в блестящей поверхности большого самовара. Потом вымарал «трёх» и надписал сверху «не менее дюжины». И добавил: «Ежели не обратятся — пороть».
Он призадумался. План выходил хороший, но чересчур насыщенный. Тем более что ввечеру должен подтянуться из Бирюковки Савва Тимофеевич и придётся как пить дать метнуть с ним банчок. А это значило, что нужно давать распоряжения насчёт вина и табаку и закуски и много чего ещё. Да и времени оставалось мало. Следовало от чего-то отказаться. На первый взгляд роман казался важнее, но тут встали пред графом как наяву негармоничные, угрюмые мужики и дело решилось. От пункта девять Толстой провёл жирную черту, увенчал её стрелой и подписал «Триумвират». Потом встал и вышел вон. За графом поднялся и самовар, влекомый силами двух дюжих слуг.
Лев Николаевич шагнул во двор, освободился от халата, оставшись в чём мать родила, ухватил бадью с ключевой водой и с громким «х-ха!» опрокинул её на себя. Затем обтёрся насухо, облачился в простую рубаху, штаны из сукна и сапоги. Граф обогнул усадьбу посолонь, прошёл под старыми грушами и оказался в укромном дворе, где за столом ждали его члены триумвирата. На столе имелись варёные яйца, картофель, лук, квас и початая бутылка горькой, из чего можно было сделать вывод, что ждали уже некоторое время. При виде хозяина трое мужчин вскочили и разом пожелали Льву Николаевичу здравия, величая его «ваше высокопревосходительство!». Дело было в том, что последнее время в романе шла война, и Толстой требовал армейского антуража.
Граф оглядел свою тайную гвардию. Ближе всего стоял бывший гувернёр Сен-Том, тощий седой старик с длинным носом и упрямым подбородком. Гувернёру принадлежала большая часть французского текста в романе — граф неплохо изъяснялся и читал на языке Руссо, но писать категорически не любил. Рядом с французом расположился Тихон, бывший крепостной, а ныне учитель в крестьянской школе, человек хитрый и язвительный, мастер до всяческих интриг и неожиданных сюжетных меандров. В дальнем конце стола высился Степан Сагайдаш — знакомец графа по кавказским делам. Сагайдаш и в литературе оставался лихим казаком, любил описывать сражения и воинскую доблесть. Его усилиями литературный вариант сражения под Аустерлицем чуть не закончился безоговорочной победой союзников. Однако Лев Николаевич не дал таланту развернуться. Напомнил Степану про историческую достоверность и сцену переписал.
Эти трое помогали графу в том, что он именовал словечком «проект».
— Стало быть, государи мои, диспозиция у нас следующая, — Лев Николаевич взял большую картофелину и расположил её посреди стола, — пришла пора баричу Пьеру покуситься на Бонапарта.
— Дело-то непростое. Момент больно важный, — Тихон огладил бороду, глянул на товарищей. Мужчины согласно закивали — не взяться бы лучше вам самому, батюшка Лев Николаевич.
— Неча, неча, — нахмурился писатель, — сами управляйтесь, дела у меня.
— Кому же выпадает честь плести сюжетный нить, maître? — поинтересовался француз.
— Промеж себя разбирайтесь, — громыхнул герой Севастополя.
— А мабуть, этого Буонопартия — того, — заговорщицки подмигнул Сагайдаш, — убить… Пусть Петруша его — кинжалом. Аль из пистоли…
Граф задумался, воздел очи к потолку, затем поскрёб в основании бороды и только после того промолвил:
— А это, государи мои, как сюжет выведет. Опять же разбирайтесь промеж себя.
— Ну, это как-то… Супротив исторических фактов может выйти, — с тревогой глянул на Сагайдаша, а затем на графа опасливый Тихон.
— Правда искусства и правда жизни — вещи разные. А подчас даже — несовместные. И живут по различным законам… — Граф снова почесал заросшее горло, а потом заметил уже как бы сам себе, вполголоса: — Надо бы записать. Сейчас никто не поймёт, а лет через сто, может, кому и пригодится…
Не выходя из задумчивого состояния, граф развернулся и, не попрощавшись, вышел в сад.
По аккуратной дорожке граф вышел к любимому деревцу. Эту вишенку Лев Николаевич собственноручно посадил пару лет назад. Прошедшей весной деревце заметно прибавило в росте, пораскинуло упругие ветви вширь. А когда-то это был жалкий саженец с вялыми запылёнными листиками. Граф увидел его у забора одной из крестьянских изб. Юное и неказистое деревцо косо стояло в стороне от ворот, предназначенное то ли на продажу, то ли просто для выкидывания в компостную яму. Что-то необъяснимое зацепило сердце Льва Николаевича и заставило остановиться. Он кликнул хозяев. Вышла баба в неопрятной залатанной юбке, натянутой под самые подмышки.
— Что за деревцо?
— Вишня, — был ответ.
— Какой сорт? — спросил просвещённый граф.
— Укусная, — прошамкала баба.
— Я верю, что она вкусная, сорт-то какой? — не унимался Лев Николаевич.
— Так я же и говорю: сорт ея — вишня укусная! — чуть не по складам, словно малому дитю, пояснила баба.
Граф от души рассмеялся и забрал саженец. Лев Николаевич сам выбрал для деревца место в своём саду, собственноручно посадил его, регулярно поливал и называл почему-то Деревцем Сефирот. Как раз тогда граф начал брать у раввина Минора уроки иврита и основ каббалы — диковинные для русского языка слова потешали Льва Николаевича, и он, видимо для лучшего запоминания, старался приспосабливать их в повседневном быту. Так любимая вишня стала Деревцем Сефирот.
Лев Николаевич, чуть кряхтя, нагнулся и полил основание ствола водой из садовой лейки, затем коснулся упругих тёмно-зелёных, словно вода в заводи, листочков. Граф любовно, как будто непослушные вихры на голове ребёнка, потормошил листву вишни.
— Да-а-а… — удовлетворённо прошептал Лев Николаевич. — Деревцо Сефирот.
Завершив немногословное общение с любимым растением, граф развернулся и пошёл назад в усадьбу.
Поскольку времени писательской троице граф дал до утра, за работу решили садиться незамедлительно после его ухода. Француз принёс писчей бумаги, перьев и чернил.
— Значится так, милсдари, делать нечего. Надобно начинать. Пьер наш уже в Москве, на квартире, стало быть… Болконский ранен, Наташа не отходит от него, — привычный к работе Тихон постелил перед собой лист.
— Начинай, друг Тихон, — кивнул Сагайдаш и налил себе из бутыли в походную чарку. — Начинай с Андрея и Ростовых, а мы уж попозже подключимся…
— Я бы, с позволения вашего, взялся писать про императора. Вторая линия — дело обычное, n'est-ce pas? — Сен-Том тоже расположил перед собой лист.
— Ну и бог вам в помощь, Петрушу тогда мне оставьте покамест, — казак опрокинул чарку и закусил луком. Вскоре он уже мирно спал, привольно устроившись на траве в тени старых груш.
Тихону храп Степана не мешал. Он отрешился от всего и мысленно перенёсся в Москву, где пахло дымом и был сентябрь…
Добрый Тихон будил нежно. Да только Сагайдашу от этого легче не было.
— Батюшка, Степан Тимофеевич, — шептал мужичок, опасливо подёргивая казака за воротник, — ужо долгонько почиваете… пора бы и за дело взяться.
Словно две серебряные спицы пронзили мозг Степана от шеи к затылку. И всё его содержимое заполыхало далёким ещё предутренним огнём.
— Оу-у-у… — произнёс он и добавил что-то совсем неразборчивое, но слегка похожее на фразу «еноты-бегемоты».
Тихон, который был не силён в зоологии, пропустил бормотания Сагайдаша мимо ушей и не унимался.
— Вставайте, пора, пора…
— Оу-у-у… — повторил щирый казак. — Говорила моя бабушка: «Не спи на закате», — да я её не слухал…
— И что же ваша бабушка говорить изволили? — с искренней заинтересованностью спросил Тихон.
— Голова болеть будет. Вот что.
— Голова у вас, батюшка, болит оттого, что вы горилки чрезмерно приняли.
— Не-е-е… — упорствовал Сагайдаш. — От горилки только польза бывает. А голова у меня болит оттого, что я спать улёгся на закате… и никто мне не помешал…
— Мы, милсдарь, — обиженно подобрав губы, процедил Тихон, — уже и про Андрея с Наташей всё написали, и про Пьера начерно… Вам, коллега, только расцветить деталями да подробностями остаётся.
— А от це — добре… — выдохнул Степан, окончательно приходя в себя. — Добре… Давайте листы, давайте. А сами идите спать. Я справлюсь. Не такие эскапады в боях совершали!
Добрый, но умный Тихон предпочёл молча ретироваться и оставить бойца наедине с исписанными листами.
…Как ни страшна казалась для графини мысль, что князь Андрей мог (весьма вероятно, по словам доктора) умереть во время дороги на руках её дочери, она не могла противиться Наташе. Хотя, вследствие теперь установившегося сближения между раненым Андреем и Наташей, приходило в голову, что в случае выздоровления прежние отношения жениха и невесты будут возобновлены, никто, ещё менее Наташа и князь Андрей, не говорили об этом: нерешённый, висящий вопрос жизни и смерти, не только над Болконским, но над всей Россией, заслонил все другие предположения…
— Добре, добре… — только и шептал Сагайдаш, перебирая листы, исписанные его коллегами. — Ай, молодцы, ай, постарались… Ни прибавить, ни убавить… В самую что ни на есть тютелечку…
…Пьер проснулся третьего сентября поздно. Голова его болела, платье, в котором он спал не раздеваясь, тяготило его тело, и на душе было смутное сознание чего-то постыдного, совершённого накануне…
— Тю-ю! — только и смог произнести Сагайдаш и тут же поморщился.
Казак нервно огладил широкой ладонью больной затылок. Легче не стало. Не вполне осознанно он встряхнул подол своего костюма. Пыль поднялась, но чище платье, в котором он спал под деревом, не стало. О душе Сагайдаш в эту минуту предпочёл не вспоминать.
— Ну, нельзя же так, — произнёс казак себе под нос. — Ему Буонопартия убивать, а он… того… спит на закате… Негоже так. По-другому нужно…
И, с остервенением превозмогая головную боль, Сагайдаш принялся вымарывать строки своих коллег и писать поверх них новые…
…Часы показывали одиннадцать, но на дворе казалось особенно пасмурно. Пьер встал, протёр глаза и, увидав пистолет с вырезным ложем, который Герасим положил опять на письменный стол, вспомнил то, где он находился и что ему предстояло именно в нынешний день.
Он бодро вскочил с кровати и тут же сделал десятка два, а то и три, приседаний. Взбодрившись после сна, он выстроил руки перед собой на высоте и ширине плеч и совершил несколько энергичных поворотов торсом. Рельефные мускулы холодно поблескивали в сером свете молодого дня, будто были отлиты из стали. Радостно улыбнувшись скрытому за облаками светилу, Пьер упал вперёд на руки, сорок раз отжался, подпрыгивая при каждом подъёме и хлопая перед собой в ладоши. Потом сделал несколько жимов на обеих руках.
Совершая ежеутренний физкультурный обряд, Пьер вспоминал месяцы, проведённые в подвалах корнуэльского замка Тинтагель. На вид заброшенная руина имела под собой сложную систему казематов, залов и коридоров, устроенных ещё иезуитами, и приспособленную Орденом Золотой Зари для своих нужд. Пьер прибыл туда, имея рыхлое, заплывшее жиром тело, близорукость, отдышку, потливость членов и постоянное желание прилечь. Единственное, что заставляло его тогда передвигаться и действовать, — это искреннее и страстное, идущее из самых глубоких закоулков сердца стремление уничтожить Наполеона Бонапарта.
Агент Ордена вышел на Безухова ещё в Париже. Карлик в атласном колпаке и расшитой басурманской безрукавке вдруг отделился от шумного маскарада, сотрясавшего влажный воздух Елисейских полей, и приблизился к одинокому русскому, в нерешительности застывшему под цветущими сливами. Наклонил и без того низко сидящую голову, заглянул в глаза.
— С вами желают говорить, мон ами, — схватил за руку и повлёк Пьера в самую гущу языческой пляски. Угольные и карминные, изумрудные и золотые взметнулись перед Безуховым праздничные покровы парижан. Петухи с острыми клювами, многоглазые восточные демоны и усатые рыбы вдруг расступились, открывая глаз бури — поляну спокойствия в буйстве красок. Там за изящным белым столиком на табурете неподвижно сидела Смерть. Одежды Таната были черны и, казалось, вырастали из жирной вспаханной червями земли. Хищно и не иллюзорно поблескивало лезвие косы. Рядом с мрачным ангелом был свободный стул, и Пьер, внутренне содрогаясь, примостился на нём. Карлик тут же поставил на стол кувшин с вином, разлил рубиновый сок по бокалам. Потом была беседа. Смерть говорила с Безуховым на русском языке. Звучный и сильный голос набатно вздымался в голове графа. Вскоре он стал отвечать и увлёкся беседою. Речь шла о роли человека в истории и о том, как годами выстраиваются цепи тончайших взаимосвязей, порождающих чудо прогресса и цивилизации. И теперь так долго выстраиваемое здание может рухнуть из-за одного недостойного.
— Корсиканец, — возвестила Смерть, — враг человечества. Он идёт, точно обезумевший слон в густом лесу. Без цели, без смысла, не разбирая дороги. Сокрушает устои, ниспровергает традиции. Его гвардейцы берут под конюшни древние святыни веры и омывают грязные лица свои в крестильных купелях. Новый Аттила, варвар без идеалов. Он должен быть ниспровергнут.
Может быть, так действовало вино, а может — сила, клокотавшая в голосе ряженого, но каждое слово, сказанное Жнецом, находило в душе русского барича благодатную почву. Личность Наполеона волновала его, и, как это часто бывает с предметом духовного внимания, интерес и благосклонная одержимость преобразовались в чернейшую ненависть. Распалённый словами незнакомца с косой, Пьер уже и сам уверовал в необходимость физической расправы над императором.
— Да! — страстно вскричал он наконец. — Варвар должен быть повержен!
— Верно, — Жнец поднялся и навис над Безуховым, угольный призрак на фоне абрикосовых небес. — Ты избран, чтобы сделать это!
— Я? — Очки Пьера от волнения запотели, и он снял их. Всё вокруг тотчас расплылось и перемешалось. — Но я не готов. Я… я даже стрелять не умею.
— Твоё нынешнее состояние не существенно. Разве может дерево или руда поразить закованного в доспех рыцаря? Но вот срезана ветвь и снята кора и смертоносная суть металла призвана из земли, отлита в форму и закалена. И перья хищной птицы собраны для дела. Так рождается стрела, до конца не зная, что она предназначена и готова пробить тяжёлый панцирь и поразить тело.
Тогда Пьер вздохнул и отдался во власть незнакомца со всем пылом, какой даёт человеку горячая юность.
Дальше были тайные встречи, каморы и подземелья, куда вели его с завязанными глазами. Свет контрабандистских фонарей в сердце дождливой ночи. Бешеная скачка по извилистой дороге. Пару раз Пьер видел памятного карлика, но больше ни разу не слыхал звучного голоса Таната. Только когда из утреннего тумана встали белые скалы Дувра, он понял, что его везут в Англию.
В Тинтагеле графа учили стрелять и разбираться в оружии, биться на мечах, саблях и кинжалах. А потом из темноты казематов явилась высокая и худая, как скелет, старая шотландка Фиона Макбрайд. Она стала учить Безухова Послушанию святого Тимофея. Это был набор ухваток, позволяющих побеждать противника без оружия. Надолго запомнил Пьер её каркающий смех и длинную костяную трубку, при помощи которой старуха наставляла учеников.
Из Англии Пьер вернулся обладателем железных мускулов и несгибаемой воли, человеком, в совершенстве владеющим приёмами тайного рукопашного боя, превосходным фехтовальщиком и стрелком. Даже зрение ему выправили — так что в очках больше не было нужды. Прежние знакомые не узнавали его на улице, да он и не стремился к общению. Все его действия после возвращения в Москву были подчинены одной цели — убить Наполеона.
Закончив физические упражнения бегом на месте, Пьер окатился холодной водой из кадки и насухо вытерся жёстким полотенцем. Затем он облачился в простую, мужицкую одежду. Поскольку она, в отличие от господского платья, во-первых, не сковывала движений, во-вторых — позволяла спрятать оружие. Надев просторные порты, Пьер медленно и без видимых усилий поднял правую ногу выше собственной головы и упёр её в верхнюю перекладину дверной притолоки. После этого коснулся лбом колена, проверяя растяжку. Тотчас открылась татуировка — красная саламандра, охватывающая лодыжку, знак высшего уровня Послушания. Граф улыбнулся и выдал короткую фразу на языке кланов — этим выражением Фиона выражала ученикам редкое, как оттепель в Сибири, удовлетворение.
Затем Пьер взял пистолет с вырезным ложем, что накануне приготовил для него Герасим, и спрятал его под рубахой. Не раз, обсуживая исполнение своего намерения, решал он сам с собой, что главная ошибка студента в 1809 году состояла в том, что тот хотел убить Наполеона кинжалом. Пистолет был вычищен и приведён в боевую готовность. Особая пуля, содержащая яд с сильным нейротоксином, имела на себе особую насечку — три буквы «LMN» — заглавие французской фразы, гласящей «Смерть Наполеону!». Уверенный в огнестрельном оружии Пьер всё же взял и кинжал — трёхгранный шип, кованный из тёмной стали, и спрятал его в потайной карман на рукаве.
Подпоясав кафтан незаметно утяжелённым на концах кушаком — любимым средством индийских тугов-душителей, и накинув шапку с небольшим кармашком для свинцовых дисков — тайного оружия испанских куэнхейра, Пьер бесшумно прошёл по коридору и выскользнул на задымленную улицу. Смертоносная стрела начала свой полёт.
Снаружи царили разгром и небрежение. Дома стояли с выбитыми стёклами, вдоль фасадов и на мостовой возвышались горы мусора, на углу под стенами маленькой церкви лежала мёртвая лошадь. Мститель не прошёл ещё и квартала, как вдруг из тёмного зева арки появились и стали приближаться к графу три фигуры. По развязной манере ходьбы Пьер почти сразу признал в них заезжих кахетинцев, торговцев лепёшками и оранжадом. При ближайшем рассмотрении смуглые лица кавказцев выражали ту неприятную степень нервической отрешённости, какая делается у людей, замысливших зло. Самый могучий из горцев — он шёл посредине — медленно потянул из-за пояса небольшой кистень. Тот, что шёл справа, достал кинжал.
— Стой, человек, стой. Куда идёшь? Сейчас резать тебя будем! — пробасил главарь с характерным акцентом.
Пьер отвечать не стал, сделал два стремительных шага в направлении грабителя и выбросил вперёд правую руку. Массивные перстни, один с Адамовой головой и другой — с печаткой, украшенной профилем Авиценны, соприкоснулись с переносицей нападавшего. Раздался характерный хруст, череп праотца и губы целителя окрасились кровью.
Дальше граф последовательно применил три основные позиции Послушания: Пророк Матфей укрощает львов, Моисей спускается с горы Синай и под конец, чтоб завершить дело, — Разъятие вод египетских. Потом секунду помедлил и решил оставить тела на мостовой, так сказать, в духе момента.